Kitoblar

Собрание сочинений в пятнадцати томах. Том шестой

В шестой том Собрания сочинений вошел роман "Идиот".

Когда осыпались тюльпаны

Сахиб Джамал известен читателям как автор романов «Черные розы», «Три гвоздики», «Президент» о зарубежном Востоке. Но вый роман посвящен героической борьбе алжирского народа против колониального ига за свою неза висимость. В острых ситуациях раскрываются характеры героев-борцов за освобождение, простых врабов и французов, благородных в бою, любви и дружбе.

Та, которой не стало

Мегрэ вздохнул. Он был в кабинете шефа, и в его вздохе прозвучали усталость и удовлетворение: так вздыхают грузные мужчины на исходе жаркого июньского дня.Привычным жестом он вытащил часы из жилетного кар-мана: половина восьмого; взял свои папки со стола красного дерева. Обитая кожей дверь закрылась за ним, и он прошел через приемную. Все здесь было знакомо: и пустые красные кресла для посетителей, и старый привратник за стеклянной перегородкой, и длинный коридор Сыскной полиции, освещенный лучами заходящего солнца.

Джами

Собрание сочинений в пятнадцати томах. Том десятый

Том десятый включает в себя эпилог романа "Братья Карамазовы", незаконченное произведение "Повествования" и стихотворения. Это собрание представляет собой один из наиболее полных сборников работ Фёдора Михайловича Достоевского, показывая глубину его литературного мастерства и философских размышлений.

Собрание сочинений в пятнадцати томах. Том девятый

В девятый том Собрания сочинений вошли первые три части романа "Братья Карамазовы". "Братья Карамазовы" (1880 г.) — последний роман Достоевского, вершина его творчества, в каком-то смысле главный труд всей его жизни и одно из величайших произведений в истории мировой литературы.Загадка, связанная со смертью и кражей, полная накала и страстей любовная история, разворачивающаяся на глазах читателя семейная драма, сложные психологические перипетии, множество вплетенных в основную канву других остросюжетных линий — все это вместилось в роман "Братья Карамазовы", главной проблематикой которого является вопрос о Боге и бессмертии души.

Повести и рассказы. В 2 томах. Том 2.

Второй том: повести и рассказы «Дядюшкин сон», «Записки из мёртвого дома», «Скверный анекдот», «Игрок», «Кроткая» и «Сон смешного человека».

Повести и рассказы. В двух томах. Том 1

В первый том избранных сочинений Ф. М. Достоевского вошли следующие повести и рассказы: "Бедные люди", "Господин Прохарчин", "Белые ночи", "Неточка Незванова" и "Село Степанчиково и его обитатели".

Собрание сочинений в десяти томах. Том 8

В восьмой том вошел роман в трех частях "Подросток".

The blue notebook

The Blue Notebook" is a famous historical-biographical novella by Soviet author Emmanuil Kazakevich, written in 1961 [1]. The story focuses on a crucial moment in Soviet history—the summer of 1917, when Vladimir Lenin was forced to hide from the Provisional Government in a small straw hut near Lake Razliv [1]. The title refers to the notebook in which Lenin drafted his fundamental theoretical work, "The State and Revolution" [1]. The novella captures the intense ideological debates between Lenin and his companion Grigory Zinoviev regarding the future of the revolution and the destiny of Russia, providing a detailed dramatic account of political thought and historical turning points

Der große Betrug

Kurzbeschreibung: „Der große Betrug“ ist eines der bedeutendsten Werke des deutschen Schriftstellers Adam Scharrer (1889–1948), der als einer der ersten deutschen Arbeiter-Schriftsteller gilt. In diesem autobiografisch geprägten Roman setzt sich Scharrer schonungslos mit den Schrecken des Ersten Weltkriegs und der manipulativen Kriegspropaganda des deutschen Kaiserreichs auseinander.

Ausfand der Totgesagten

Der Roman (erschienen in der DDR-Literaturtradition) thematisiert historische Umbrüche, Klassenkämpfe und die Wendepunkte der Geschichte. Im Mittelpunkt stehen einfache arbeitende Menschen, die von den Herrschenden, der Gesellschaft oder den Schrecken des Krieges bereits aufgegeben, unterdrückt und im übertragenen Sinne als „totgesagt“ galten. Doch entgegen aller Erwartungen formieren sich diese Menschen zu einem mächtigen sozialen Aufstand (Isyon), um für ihre Rechte, ihre Freiheit und ihre Würde zu kämpfen.

Der Richter und sein Henker Die Panne

Polizeileutnant Ulrich Schmied wird ermordet in seinem Auto aufgefunden. Der todkranke, aber hochintelligente Kommissär Bärlach übernimmt die Ermittlungen. Das Buch ist jedoch kein klassischer Detektivroman, sondern eine tiefgründige Parabel über Recht und Gerechtigkeit. Im Mittelpunkt steht eine alte Wette zwischen Bärlach und seinem kriminellen Gegenspieler Gastmann, der behauptet, ein perfektes Verbrechen begehen zu können, das man ihm nie nachweisen kann. Um Gerechtigkeit zu üben, muss Bärlach zu unkonventionellen Methoden greifen und benutzt schließlich seinen eigenen „Henker“.

Собрание сочинений в тридцати томах. Том двадцать шестой

Позвольте представиться. Скажу вам сначала о том, кем я не являюсь. Среди трактирщиков у меня нет ни братьев, ни друзей, среди горничных - воздыхательниц, среди лакеев — почитателей, и коридорные не смотрят на меня с восторгом и завистью. Мие не спешат зажарить бифштекс, язык, кусок ветчины или для меня одного испечь пирог с голубями; гостиницы не шлют мне на дом объявлений, не оставляют номеров, увешанных,. словно шпалерами, пальто и пледами для путешествующих по железной дороге, и нет в Соединенном Королевстве рестора-тора, который бы слишком интересовался, какого я мне-ния о его коньяке или хересе. Когда я нахожусь в пути, я не имею обычно скидки по счетам и, возвращаясь до-мой, не получаю комиссионных. Я не знаю, где что идет по какой цене, и, если б даже пришлось, не сумел бы всучить человеку вещь, которая ему не нужна.

Собрание сочинений в тридцати томах. Том двадцать пятый

В Лондоне был туманный день, и туман лежал густой и темный. Одушевленный Лондон, с красными глазами и воспаленными легкими, моргал, чихал и задыхался; неодушевленный Лондон являл собой черный от копоти призрак, который колебался в нерешимости, стать ли ему видимым или невидимым, и не становился ни тем, ни другим. Газовые рожки горели в лавках бледным, жалким светом,словно сознавая, что они ночные создания и не имеют права светить при солнце, а само солнце, в те редкие ми-нуты, когда оно проглядывало тусклым пятном сквозь клубившийся туман, казалось угасшим, давно остывшим.

Собрание сочинений в тридцати томах. Том двадцать четвертый

В наше время, хотя едва ли стоит упоминать в каком именно году, между Саутуоркским мостом, построенным из чугуна, и Лондонским, построенным из камня, в один ненастный осенний вечер по Темзе плыла грязная и подозрительная с виду лодка, в которой сидели два человека.

Собрание сочинений в тридцати томах. Том двадцать второй

Идея этой повести впервые возникла у меня, когда я с моими детьми и друзьями участвовал в домашнем спектакле, в пьесе Уилки Коллинза «Застывшая пучина» * Мне очень хотелось войти по-настоящему в роль, и я ста-рался представить себе то душевное состояние, которое я мог бы правдиво передать, дабы захватить зрителя.По мере того как у меня складывалось представление о моем герое, оно постепенно облекалось в ту форму, в которую и вылилось окончательно в ртой повести. Я поистине перевоплотился в него, когда играл. Я так остро пережил и перечувствовал все то, что выстрадано и пережито на этих страницах, как если бы я действительно испытал рто сам.

Собрание сочинений в тридцати томах. Том двадцать третий

Фамилия моего отца была Пиррип, мне дали при крещении имя Филип, а так как из того и другого мой младен-ческий язык не мог слепить ничего более внятного, чем Пип, то я называл себя Пипом, а потом и все меня стали так называть. О том, что отец мой посил фамилию Пиррип, мне досто верно известно из надписи на его могильной плите, а также со слов моей сестры миссис Джо Гарджери, которая вышла замуж за кузнеца. Оттого, что я никогда не видел пи отца, ни матери, ни каких-либо их портретов (о фотографии в те времена и не слыхивали), первое представление о родителях странным образом связалось у меня с их мо-гильными плитами. По форме букв на могиле отца я по-чему-то решил, что он был плотный и широкоплечий, смуглый, с черными курчавыми волосами.

Собрание сочинений в тридцати томах. Том двадцать первый

Был осенний вечер, и густая мгла подползала к самым высоким вершинам Альп. По берегам Женевского озера и в долинах с швейцарской стороны Большего Сен-Бернарского перевала * шел сбор винограда. От срезанных виноградных гроздьев в воздухе разлито было благоухание. Корзины, ведра, бочки винограда стояли в полутемных сенцах деревенских домиков, загромождали крутые и узкие деревенские улицы, с утра до вечера двигались по дорогам и тропкам. Везде под но-гами валялся раздавленный, растоптанный виноград. Ребенок за спиной у крестьянки, тяжело бредущей с поклажей домой, сосал виноград, который мать сунула ему, чтобы не плакал; деревенский дурачок, сидевший, подставив солнцу свой зоб, на ступеньках шале * у дороги, жевал виноград; дыхание коров и коз отдавало запахом виноградных листьев; в каждом маленьком кабачке ели виноград, пили виноградный сок, толковали о винограде.

Собрание сочинений в тридцати томах. Том двадцатый

Я работал над этой книгой в течение двух лет, отдавая ей много времени и труда. И если ее достоинства и недостатки не говорят сами за себя при чтении, значит моя работа пошла впустую. Если бы я мог выступить с оправданиями того неумеренного вымысла, каким являются Полипы и Министер-ство Волокиты, я стал бы искать этих оправданий в повседневной жизни рядового англичанина, не говоря уже о том незначительном обстоятельстве, что столь бесперемонное нарушение приличий было допущено мною в дни войны с Россией и судебного разбирательства в Челси *.